по саду и ближним полям.
— Вам, должно быть, утром скучновато здесь, девочка моя, с одними только книгами, но, видите ли, мадам нужен по утрам покой — она говорила об этом вашему отцу, да и я тоже, но мне все же стало жаль вас, когда я увидел, как вы тут сидите одна-одинешенька в гостиной.
Молли как раз дошла до середины «Ламмермурской невесты» и с радостью осталась бы в доме, чтобы дочитать роман, но доброта сквайра тронула ее. Они прошлись по старомодным теплицам, по аккуратным газонам, сквайр отпер замок обширного, обнесенного изгородью огорода, отдал распоряжения садовникам, и все это время Молли следовала за ним по пятам, как маленькая собачка, а мысли ее были полны Рэвенсвудом и Люси Эштон. Наконец все вокруг дома было осмотрено и проверено, порядок наведен, и сквайр мог теперь уделить должное внимание своей спутнице; они пошли через небольшую рощу, отделявшую сады от прилегающих полей. Молли тоже отвлеклась мыслями от семнадцатого века, и каким-то образом вопрос, так настойчиво преследовавший ее прежде, сорвался с губ почти неосознанно, в буквальном смысле слова — impromptu: [20]
— На ком, люди думали, папа женится? Тогда… давно… вскоре после маминой смерти?
— Фью, — присвистнул сквайр, пытаясь выиграть время. Не то чтобы он мог сказать что-то определенное, поскольку ни у кого никогда не было ни малейшего повода связать имя доктора Гибсона с именем какой-либо известной окружающим дамы — существовали лишь беспочвенные догадки, опиравшиеся на предположения, которые вытекали из обстоятельств: молодой вдовец с маленькой дочкой. — Я никогда ни о ком не слыхал — его имя никогда не соединяли с именем какой-либо дамы. Было бы только естественно, если бы он женился снова, да может быть, он так еще и сделает. И на мой взгляд, это было бы совсем неплохо. Я так и сказал ему, когда он был здесь в позапрошлый раз.
— А он что ответил? — задохнувшись, спросила Молли.
— Да он только улыбнулся и ничего не сказал. Не надо принимать чужие слова так близко к сердцу, дорогая. Очень возможно, что он никогда и не надумает жениться снова, а если бы надумал, это было бы очень хорошо и для него, и для вас.
Молли пробормотала что-то — словно бы про себя, но так, что сквайр мог при желании расслышать. Он же мудро сменил направление беседы.
— Взгляните-ка на это! — сказал он, когда они внезапно вышли к озеру или большому пруду. Посреди блестящей, точно стекло, воды был маленький островок, на котором росли высокие деревья — темные шотландские сосны посредине и переливающиеся серебром ивы у самого края воды. — Надо будет как-нибудь на днях повезти вас туда на плоскодонке. Я не очень люблю пользоваться лодкой в это время года, потому что птичья молодь еще сидит в своих гнездах в тростнике и среди водяных растений, но мы все же съездим. Там водятся лысухи и чомги.
— Посмотрите — лебедь!
— Да, их тут две пары. А вон в тех деревьях гнездятся и грачи, и цапли. Цаплям пора бы уже быть здесь: они улетают к морю в августе, а я до сих пор еще ни одной не видел. Стоп! А это не она ли — вон там, на камне, нагнула свою длинную шею и смотрит в воду?
— Да! По-моему, она. Я еще никогда не видела цапли — только на картинках.
— Они с грачами очень не ладят, что вовсе не годится для таких близких соседей. Если обе цапли одновременно отлетят от гнезда, которое строят, грачи налетают и рвут гнездо в клочья, а как-то раз Роджер показал мне отставшую цаплю, за которой гналась целая стая грачей, и могу поклясться — намерения у них были совсем не дружеские. Роджер много чего знает из естественной истории и порой отыскивает очень занятные вещи. Окажись он с нами на этой прогулке, он бы уже побывал в десятке разных мест. У него взгляд так и бродит вокруг: где я увижу одну вещь, он увидит двадцать. Помню, как-то раз он кинулся в рощу, потому что ярдах в пятнадцати что-то там заметил — какое-то вроде растение, очень редкое, как он говорит, хотя, должен сказать, я точно такие же видел на каждом шагу в лесу. А если бы мы набрели на такую вот штуку, — продолжал сквайр, дотронувшись копчиком трости до тонкой паутинки на листе, — он бы смог рассказать, какой паук или жук ее сплел и жил ли он в гнилом хвойном лесу или в трещине хорошей, крепкой древесины, глубоко в земле, или высоко в небе, или еще где. Жаль, что в Кембридже не присуждают почетных стипендий в естественной истории. Роджер бы ее наверняка получил.
— А мистер Осборн Хэмли очень талантлив, правда? — робко спросила Молли.
— О да. Осборн, можно сказать, гений. Мать верит, что у него большое будущее. Я и сам немного горжусь им. Он получит стипендию Тринити, если все будет по справедливости. Как я сказал вчера на заседании в магистрате: «У меня сын, о котором еще услышат в Кембридже, или я очень сильно ошибаюсь». Вот не странная ли это шутка природы, — продолжал сквайр, обратив к Молли свое прямодушное лицо, словно собираясь посвятить ее в некую новую и значительную мысль, — что я, Хэмли из Хэмли, потомок по прямой бог знает с каких времен — говорят, с Гептархии… Когда были времена Гептархии?
— Не знаю, — сказала Молли, вздрогнув от этого неожиданного вопроса.
— Не важно! Это было еще до короля Альфреда, потому что он, вы знаете, был уже королем всей Англии. Но я говорю — вот я, с происхождением самым лучшим и древним, какое только может быть в Англии, и между тем я сомневаюсь, что незнакомец, посмотрев на меня, принял бы меня за джентльмена — с моим-то красным лицом, огромными руками и ногами, с моей тучной фигурой (четырнадцать стоунов, и никогда не было меньше двенадцати, даже в юные годы); а вот — Осборн, уродившийся в мать, которая представления не имеет, кем был ее прапрадед, храни ее Господь; и у Осборна лицо тонкое, как у девушки, фигура хрупкая, руки и ноги маленькие, как у какой-нибудь леди. Он пошел в родню мадам, а она, как я уже сказал, не знает, кем был ее дед. Вот Роджер — тот в меня, Хэмли из Хэмли, и никто, увидев его на улице, никогда не подумает, что этот загорелый, широкоплечий, неуклюжий малый — благородных кровей. И однако же, все
